"У нас цена человеческой жизни очень низкая в России. Ничего не стоит. Ну убили и убили, чего там..."
( Буковский Владимир. 29.10.2019 )

Книга 7. Заключенные Соловецкого лагеря особого назначения

Борис Пилипенко: художник без картин…

О месте казни репрессированного украинского художника, искусствоведа, ученого-этнографа исследователи соловецкой трагедии узнали в 1997-м, когда в Карелии поисковики нашли Сандармох. Имя расстрелянного работника культуры не раз упоминал в своей публицистике автор этих строк, а в 2003 году часть информации о Борисе Пилипенко из рассекреченных дел НКВД вошла в научно-документальную книгу «Последний адрес…». Позже Алексей Нестуля, ученый-историк из Полтавы, на основе архивных источников написал в сборник «Презренная Клио» (Киев, 2005) статью об уроженце Чернигова, талантливом исследователе, руководителе ассоциации художников, работавшем в разное время в Харькове и Киеве. Однако странно то, что даже в научных трудах не упомянуты названия художественных произведений мастера кисти.

А в 2020-м вдруг с новой силой вспыхнул интерес к творчеству Бориса Кузьмича Пилипенко – в украинские музеи полетели письма-запросы о наличии картин художника, эскизов, этнографических зарисовок... И этот интерес, что любопытно, зародился… далеко за пределами Украины.

Почему так? Вспомним крылатую фразу – шерше ля фам. К слову, загадочная женщина, которую предлагается искать, как раз сама ищет ответ на вопрос о «неизвестном украинском художнике». И эта представительница прекрасного пола, оказывается, тесно связана судьбой с такими неблизкими местами, как Предуралье (Пермь) и Заполярье (Воркута), а ее дедушка-поляк в 1930-х отбывал срок на Соловках. Однако для начала жизненную историю, поведанную Марией Белкиной (той самой la femme), хотелось бы предварить небольшим «лирическим отступлением» – о добрых людях.

Интерес к прошлому проявляют обычно не Иваны, родства не помнящие, а те, для кого память – не пустой звук. Узнав их ближе, отчетливо понимаешь, что не случайно и не «вдруг» люди, к примеру, живущие в Москве, также заинтересовались делом, требующим дополнительных сведений об украинце, казненном в 1937-м за Медвежьей Горой в Карелии... Именно из Белокаменной в 2019–2020 годах пришли письма в Чернигов и Киев, но к этой новой волне поиска малоизвестного творческого наследия репрессированного художника закономерно привели события, в центре которых снова-таки Карелия – «дело Хоттабыча» (арест в Петрозаводске в декабре 2016 года исследователя Юрия Дмитриева). Уголовное преследование известного поисковика, знатока истории Большого террора, а также запугивание тюрьмой активных «мемориальцев» возмутили широкую общественность. Содеянное властями она расценила как подлую и циничную месть в назидание всем неугодным обличителям преступлений режима Сталина. В итоге, паче чаяния самих же гонителей, дело Дмитриева объединило и сплотило людей, выступающих в его поддержку и бескорыстно, на волонтерской основе, продолжающих развивать Сандармох как место памяти.

И эти строки автора-киевлянина о художнике Борисе Пилипенко тоже написаны благодаря им – с признательностью за бескорыстный благородный труд.

Портрет соловецкого заключенного

В 2007 году Мария Белкина, внучка соловецкого политзаключенного Ивана Фелициановича Дембского, передала на хранение в Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова (Москва) несколько лагерных рисунков, некогда принадлежавших ее расстрелянному родственнику и ставших семейной реликвией. Среди них – пожелтевший лист бумаги с карандашным портретом Ивана Дембского (работа неизвестного заключенного-художника, подписанная монограммой «БП» с расположенной над ней буквой «К», повернутой набок). Дата работы указана на украинском языке – «1936 р.».

По семейной легенде, автор рисунка – украинец, профессиональный художник из окружения режиссера Леся Курбаса, который в то время также был узником Соловков, сообщает о портрете Ивана Дембского сайт «Виртуальный музей ГУЛАГа».

А в феврале 2020-го москвич Юрий Михайлин в социальной сети (группа «Дело Дмитриева») сообщил следующее. Заключенный И.Ф. Дембский был фармацевтом и художником-любителем. В 1934-м его арестовали, обвинили в «контрреволюционных преступлениях» и отправили в карельский Белбалтлаг (станция Медвежья Гора), затем в Сегежу. В 1936-м Александра Эмильевна Адамсон-Дембская, получив разрешение на свидание с мужем (на месяц), приехала в Сегежу, привезла, по его просьбе, краски, кисти, холсты. Но спустя две недели узника перевели в Кемь, а затем на Соловецкие острова. Тогда же он передал супруге рисунки – барак, виды монастыря… «Видимо, вместе с ними был передан и этот портрет. Но кто его автор?» – задался вопросом Юрий Михайлин. С его слов, Мария Белкина, изучив списки соловчан, определила, что только у одного художника-украинца те же инициалы, что и в монограмме – это Борис Кузьмич Пилипенко. «Когда возникло это предположение, стало понятнее, что за галочка нарисована над монограммой «БП». Скорее всего, это лежащая «К» – Кузьмич», – пишет Михайлин.

Из биографии Пилипенко известно, что 20-летний любитель этнографии участвовал с 1912 года в художественных выставках. Из нескольких музеев Харькова и Киева на запросы (теперь уже отправленные автором этих строк) получены неутешительные ответы: нет в их собраниях интересующих картин, рисунков, эскизов... Значит, пока не с чем сравнить упомянутую выше монограмму... Остается надежда на частных коллекционеров: возможно, у них найдется что-то из творений репрессированного художника. Случается, в таком деле как раз и помогают книги, статьи, сообщения в прессе или соцсетях.

И что замечательно – на мемориале «Сандармох» участники волонтерского проекта установили 30 октября 2018 года памятную табличку Ивану Дембскому, а чуть позже – 11 мая 2019-го – Борису Пилипенко.

Самое время, пожалуй, рассказать еще о двух необыкновенных москвичах.

Чета настоящих

«Сандармох. Возвращение имен»: как семейная пара из Москвы сохраняет память жертв террора» – так названа публикация в «Афиша Daily», популярно объясняющая, что движет энтузиастами. Почему люди тратят собственные силы, деньги, личное время, собирая по крупицам материалы об убиенных, составляя биографии, приезжая с изготовленными памятными табличками в неблизкую Карелию, чтобы над расстрельными ямами «оживить» безымянные серые столбцы визуальной информацией об уничтоженных в СССР жертвах террора и выложить о них видеоролики в социальные сети.

Чета москвичей – это Максим Лялин (управленец в одной из компаний) и Анна Тугаринова. Они движущая сила волонтерского проекта, продолжающего в Сандармохе дело «мемориальцев». Активно подключаются учащиеся и преподаватели Московской международной киношколы, многие другие неравнодушные люди – ученые, работники культуры, общественные деятели. Таблички изготавливают из металлокерамики или дерева. Таким образом имена расстрелянных, их визуальные образы материализуются и становятся частью мемориала. Это и своеобразная форма сопротивления информационным атакам на Сандармох, ведь «разрушить памятник с персональной табличкой все-таки сложнее», считает Максим Лялин.

«Когда перед вами просто число жертв, вы можете трактовать их как угодно. Но когда ты видишь его имя, его лицо, его глаза – что можно предъявить против этого? – свои мысли и чувства Анна Тугаринова подкрепила словами писателя, бывшего узника Колымы Варлама Шаламова: «Были ли мы? Отвечаю: «Были» – со всей выразительностью протокола, ответственностью, отчетливостью документа» (Афиша Daily, 26.11.2019).

Двое со столбца

В Сандармохе две памятные таблички с именами и портретами узников привинчены на одном столбце. Души обоих – украинца и поляка – тянулись к творчеству, но в 1937-м таланты были зарыты в землю – в прямом смысле этих слов... Да, казненных впоследствии реабилитировали. Но этими формальными кампаниями «восстановления справедливости» вожди КПСС скорее пыталась обелить себя и смыть кровь с организаторов террора, облеченных властью. А жертвам беззакония к чему «милость» убившего их государства… Жертвы априори невиновны. Как нет вины и на тех сотнях тысяч семей крестьян (спецпоселенцев), насильно лишенных родины, высланных в чужие края. О реабилитации «трудармейцев» в советское время вообще не заикались (ну, отправили «куркулей» осваивать Сибирь и северную тайгу – не шлепнули же…). Это нормально? Государство не покаялось. Самого главного нет – умоперемены. А всех униженных и оскорбленных оправдала История.

Несколько штрихов к портретам на столбце. Беспартийный черниговец Борис Пилипенко, увлекавшийся с юности изобразительным искусством и презревший романтику революционной борьбы, окончил Киевский университет, где изучал право. В народной студии брал уроки мастеров живописи. Сменялась власть, но наш герой не хватался за оружие – работал в области охраны памятников искусства и старины. В начале 1920-х ученик художника и скульптора Ивана Рашевского проявил себя как организатор этнографического музея в родном городе, руководил секцией Черниговского научного общества. С 1926 года – научный сотрудник Всеукраинского социального музея им. Артема в Харькове. Был аспирантом и преподавателем. Возглавлял Харьковский филиал Ассоциации художников Красной Украины и одно время руководил ее президиумом. С весны 1929-го – научный сотрудник Всеукраинского исторического музея им. Тараса Шевченко в Киеве. Организовывал выставочную деятельность, имел как исследователь широкий круг интересов, выезжал в полевые экспедиции. В годы Голодомора арестован 25 февраля 1933-го по сфабрикованному ГПУ делу «УВО». За недоказанностью обвинений освобожден в мае 1934-го, но год спустя снова взят под стражу, обвинен в «террористической деятельности» и 14 февраля 1936-го приговорен Военным трибуналом Киевского военного округа к семи годам исправительно-трудовых лагерей... Расстрелян 3 ноября 1937 года в урочище Сандармох.

Художник-аматор Иван Дембский родился в Смоленске, поляк, из дворян. Учился в фармацевтическом институте и в Московском университете, который не окончил. Член партии правых социалистов-революционеров. Арестован в 1905 году в Баку и вскоре освобожден. В 1906-м арестован в Могилеве. В декабре 1907-го приговорен Киевской судебной палатой к шести годам каторги и «вечному поселению» в Восточной Сибири. После Смоленского централа – на поселении с 1913-го в Иркутской губернии, заведовал фельдшерским пунктом. Заключил брак со ссыльной А. Э. Адамсон. Освобожден по амнистии весной 1917-го и переехал с семьей на Северный Кавказ, затем в Белоруссию. Проживая в Орше (1919–1923), заведовал детдомом. С 1929-го – в Москве, фармацевт. Получил персональную пенсию за революционные заслуги, член Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Арестован 6 декабря 1934-го, приговорен 17 февраля 1935-го Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58-10, 11 к 5 годам ИТЛ. Далее Белбалтлаг и в 1936-м – Соловки. Работал грузчиком, художником в лагерном театре... Расстрелян 3 ноября 1937 года в урочище Сандармох.

«Виновным себя признал…»

Бориса Пилипенко арестовали (во второй раз) 20 апреля 1935 года – в канун празднования в СССР 65-летия со дня рождения «вечно живого» вождя большевиков. Коммунисты времен Ленина–Сталина, как и другие наследники во власти, тяготели к годовщинам, круглым датам, встречали их «подарками». Скажем, «идя навстречу знаменательному юбилею», рабочим и колхозникам предлагали ударно поработать (на субботниках – бесплатно). А бдительные чекисты, в свою очередь, тоже пытались отличиться – подсобить на тайном фронте кремлевскому «рулевому» и подгадить «врагам революции». На этот счет украинцы метко срифмовали строчки, крамольные в советское время: «Нас партія веде, а підганя НКВД»...

Чекисты, как известно, были вооруженным отрядом партии. Они фабриковали дела, принуждая жертв к самооговору, пытками и моральным террором заставляя арестованных «разоружаться» и публично «каяться». Так, уже на следующий день, 21 апреля, заявление требуемого содержания вынужден был подать начальнику особого отдела НКВД УССР беспартийный интеллигент Борис Пилипенко – якобы «сознавшийся» и «раскаявшийся».

«По день ареста я был членом контр. революционной (так в тексте. – Авт.) организации украинских националистов, которая имела своей целью отторжение УССР от Советского Союза. Данные о своей контр. революционной деятельности и лиц, известных мне из упомянутой к. р. организации, изложу дополнительно в тексте сознания, – «заявил» под диктовку – характерным чекистским слогом – сломленный научный работник. – Я искренне раскаиваюсь в своем поступке и окончательно разоружаюсь. Я решительно и навсегда порываю с националистической средой и твердо обещаю не только никогда не становиться на путь рецидива, но все силы отдаю на службу Партии и Советской власти, если определением справедливого наказания мне дана будет возможность трудиться и работать».

В обвинительном заключении по липовому уголовному делу в январе 1936 года прокурор Главной военной прокуратуры Рабоче-крестьянской красной армии – деятель с характерной фамилией Липов – напишет: «При обыске у Пилипенко обнаружено: шелковая лента с вышитым УНРовским гербом «Тризуб» и брошюра с УНРовским гимном «Ще не вмерла Україна». Обвиняемый виновным себя признал полностью».

Пресловутую возможность «трудиться и работать» украинский ученый получит от «Партии и Советской власти». Но даже это концлагерное «благо» он получит ненадолго – до решения тройки о расстреле. Казнь 1111 соловецких узников состоялась в канун очередного «знаменательного юбилея» – 20-летия Октябрьского переворота... «Совпадение? Не думаю», – сказал бы в этом случае современный кремлевский пропагандист.