• Соловецкий книжный каталог: алфавитный список книг, брошюр, альбомов, журналов, газет, содержащих романы, повести, литературные сборники, научные статьи о Соловках (Соловецких островах).
Поэты-заключенные и лагерные стихи СЛОНа
Страница Неизвестного лагерного поэта

Айхенвальд Ю. | Аксакова-Сиверс Т. | Алексеев В. | Аркавина В. | Васильев В. | Второва_Яфа О. | Евреинов Б. | Емельянов Б. | Жигулин А. | Жумабаев М. | Зеров М. | Казарновский Ю. | Карпов П. | Кемецкий В. | Кюнерт М. | Лозина-Лозинский В. | Могильянская Л. | Плужник Е. | Русаков Г. | Стус В. | Филипович П. | Фроловский М. | Шкурупій Г. | Языкова В. | Ярославский А.
Расстрелянный соловецкий поэт.
Микола (Николай) Зеров Зеров Микола
(1890-1937)

Украинский поэт, переводчик, критик, историк литературы. Основатель «неоклассической» школы. Закончил историко-филологический факультет Киевского университета. Профессор. Преподавал украинскую литературу. Автор переводов древнеримских поэтов - Горация, Вергилия, Овидия и др. Переводил с французского, английского, итальянского, польского, белорусского и русского языков. В 1937 расстрелян в урочище Сандормох с группой узников Соловецкого концентрационного лагеря (300 украинских политзаключённых, известных как "Соловецкий этап").

Слово об авторе
Владимир Яськов, поэт, переводчик и художник Яськов Владимир
(1957)

Родился в селе Гумённое под Винницей. Родной язык - украинский. Второй язык, которым безупречно владеет Владимир - русский. Окончил Харьковский университет (1979). Проживает в Харьков (Украина). Работает в издательстве «Фолио» художником. Занимается переводами украинской поэзии. Публиковался в "Антологии современной русской поэзии Украины" и "Освобожденный Улисс". Его работы можно найти на страницах журналов "Союз писателей", "Волга" (Саратов) и "22" (Тель-Авив). Переводил украинских поэтов XX века, в том числе и трагически погибших в Соловецком лагере особого назначения Евгена Плужника и Миколы Зерова.

Страница Владимира Яськова на "Соловках-Э"

Антология соловецкой поэзии

Соловки и расстрелянный соловецкий Поэт.

"Когда в 1990-м г. я оформлялся на работу в Харьковский литературный музей, мне был предложен небольшой «вступительный тест». Одна из сотрудниц музея между прочим поинтересовалась моим отношением к Миколе Зерову — классику украинской поэзии 20 века. Разговор зашёл о его знаменитом сонете «Чистий Четвер» («Чистый Четверг») — и о том, что замечательно было бы его перевести на русский язык. Восприняв это как хорошую провокацию, я с жаром принялся за перевод...

Чистый четверг Миколы Зерова

Поэзия безмолвствует - и всё же, обезголосев, молча сердце гложет...

Владимир Яськов. 1986

Результат этих усилий меня несколько озадачил. Дело в том, что я, по сути, двуязычен: говорю, читаю и пишу по-украински с детства. Есть у меня и стихи, написанные на украинском языке. Для меня, в общем, не составляет труда перевести прозаический текст с одного языка на другой. Но о поэтическом переводе я никогда не думал. Более того: я испытываю сильную идиосинкразию к подобного рода предприятию, — впрочем, вовсе не обязательно это чувство отрицательное. Ничто не может развеселить меня лучше, чем чтение Шевченко по-русски или Пушкина по-украински («Полтава» по-украински, на мой вкус, намного веселее «Двенадцати стульев» по-русски).

В случае с Зеровым эти соображения отступили в сторону: во-первых, я воспринял задачу перевода как профессиональный вызов, как проверку собственных возможностей. Во-вторых, Зеров — это Зеров, и «Чистый Четверг» — действительно прекрасный сонет. В-третьих, не только тема, но и сама просодия его столь изысканна и завершена (не беру на себя смелость сказать — совершенна), что попытаться воссоздать её на другом языке — задача искусительная.

Как бы то ни было, работалось мне легко. Но первый вариант перевода, самый формально точный, самый уважительный к собственно тексту сонета, — не удовлетворил меня. Я увидел, что из него уходит то главное, что сообщает оригиналу силу и движение: некое особое равновесие, гармония, с которой сочетаются огненная патетика интонации — и пронизывающий холод пустого (вернее, пустеющего на глазах) пространства. Философская притча, библейский плач — обернулись в переводе скушноватым каталогом деталей.

Это меня не обескуражило — напротив, раззадорило. Вчитавшись в текст (так, как ни за что не вчитаешься без необходимости перевести его!), вчувствовавшись в него, — я вдруг ощутил, что для меня гораздо важнее собственно пересказа на другом языке — задача иного плана. Мне захотелось попытаться (оставаясь в рамках фабулы и метрики) воспроизвести по-русски собственно «содержание» сонета: его безысходность, его благородство (не зря же Зеров имеет репутацию «неоклассика»), его предсмертность, в конечном счёте — его высокое, выстраданное смирение. Что-то вроде «Ныне отпущаеши»...

Вот так и родились следующие «переводы» — то есть всё дальше и дальше отступающие от аутентичного текста его сколки (не хотелось бы думать, что осколки, лучше — зеркала). Сказать, что они мне нравятся больше, я не могу. Однако именно в силу возникающей между ними и оригиналом дистанции и благодаря их количеству создаётся, быть может, тот необходимый зазор, в который проникает, я надеюсь, дуновение искусства одного из изысканнейших мастеров украинской поэзии..." (Яськов Владимир. Предисловие к 5 перводам сонета Миколы Зерова. На правах рукописи. Харьков. 2001)

Чистий четвер

I абiє пiтел возгласи...

Свiчки i теплий чад. З високих хор
Лунає спiв туги i безнадiї;
Навколо нас кати i кустодiї,
Синедрiон, i кесар, i претор.

Це долi нашої смутний узор,
Це нам пересторогу пiвень пiє,
Для нас на дворищi багаття тлiє
I слуг гуде архiєрейський хор.

I темний ряд євангельських iсторiй
Звучить як низка тонких алегорiй
Про нашi пiдлi i скупi часи.

А за дверми, на цвинтарi, в притворi
Весна i дзвiн, дитячi голоси
I в вогкому повiтрi вогкi зорi.

26 вересня 1921 р.

1

И вдруг запел петух...

Тепло и дым свечей. Из-за колонн
С высоких хоров смерти песнь струится.
Вокруг толпятся стражники, убийцы,
судья, и кесарь, и синедрион.

То наш дрожит в зеницах приговор,
То нас предостеречь петух стремится,
Для нас на площади костёр дымится
И слуг гудит архиерейский хор.

И тёмный круг евангельских историй
Пронизан светом страшных аллегорий
Про наши подлые, скупые дни.

А за окном, на кладбище, в притворе
Весна и звон, и крики ребятни,
И капли звёзд в заплаканном просторе.

7—8 апреля 1990

2

И вдруг запел петух...

Огни и пряный дым. В пустой притвор
Слетает песнь печали и разлуки.
А нам во тьме заламывают руки,
Чтоб под конвоем вывести во двор.

О как нам внятен Вечности узор,
О как ничтожны все земные муки...
Но не бери нас, Боже, на поруки —
Дай претерпеть глумленье и позор.

Так вот в чём правда четырёх историй!
Взгляни в окно: волнуется как море
Вокруг костра голов водоворот

И небо родины в полынных звёздах
Кружит над площадью, и дымный воздух
Скворец на дереве, как марлю, рвёт.

7—8 апреля 1990

3

И вдруг запел петух...

Огни и дым. И шёпот. И напев
Невыразимой, неземной печали.
Тут нас навек со скорбью повенчали,
Тут мы впервые испытали гнев

И страх, и стыд — и, как листва с дерев,
Рванулись прочь, шагнули как упали:
Такие нам во тьме открылись дали
С той высоты, что называлась «хлев».

Но тёмный круг апокрифов и лжи
Таким оброком сердце обложил
И нам теперь такая боль знакома,

Что не страшны уж ни палач, ни тать:
Зане убогу нечего терять,
Зане убиту не бывать живому.

7—8 апреля 1990

4

И вдруг запел петух...

Миганье свечек, шевеленье губ
И запах дыма, ладана и воска.
И древних стен сыпучая извёстка,
И царских врат потрескавшийся дуб.

И что ни ближний, то и душегуб...
Не оттого ль с актёров на подмостках
Слетает глянец показного лоска,
Что смерть на каждом стережёт шагу?

И как по манью замолкают птицы
И тишина нам на плечи садится
И заполняет пустота придел.

И безъязыкий колокол стреножен,
И меч ужом скользит в утробу ножен...
Над миром тихий ангел пролетел.

9 апреля 1990

5

И вдруг запел петух...

Миганье свечек, шевеленье губ
И запах дыма, ладана и воска.
И древних стен сыпучая извёстка,
И царских врат потрескавшийся дуб.

И что ни ближний, то и душегуб...
Но как убийство всё-таки громоздко:
Колпак шута, позорная повозка,
Кнут палача, засохшей раны струп...

Так вот о чём евангелистов сказ:
Ведь это не о Нём — о нас, о нас,
Про наши дни, часы, минуты, миги...

И сколько б ни было смертей потом,
Строчи как автомат за томом том, —
Всё сказано уже в бессмертной книге.

9 апреля 1990

Solovki weather forecast Follow us on Facebook Solovki Passional